В. Б. АВДЕЕВ

Оглавление С левой ноги Расы против классов Время принятия решения От Маркса к Ницше Плеяда социал-дарвинистов Победитель времени Собиратель крови

Дювиг Вольтман

Качество и специфика идеи всегда обусловлены качеством и спецификой человеческого материала, их породившего. Это неукоснительное правило одинаково применимо как к философии, религии, политике, так и к области социальных идей и культуре. Абстрактных идей не бывает. Этого простейшего закона природы придерживались этносы во всех уголках планеты, едва ступив в период формирования своих первых государственных образований, с которых и началась сложная и драматическая история социальной эволюции человечества. Антропоморфная теология древних обществ при разрешении проблемы об идеальном государственном устройстве двигала политическую мысль мудрецов всегда по одному и тому же маршруту. Вопрос ставился однозначно: не как переделывать общество, а кто должен это делать? Именно поэтому народы брали за правило выводить свою родословную от Богов, всегда изображаемых в человеческом обличье, а справедливый мир на земле и процветание связывались с именами героев. Если же Божеству или герою приписывались зооморфные черты, или даже центральное место культа занимало тотемное животное, это снова имело функциональное назначение, ибо народ желал иметь биологические качества этого животного. Смысл любой мифологии сводился к концентрации желаемых физиологических и антропологических компонентов, необходимых для выживания и размножения данного этноса. Исполин с могучим телом, ослепительной красоты дева, свирепый хищник или волшебное существо – все они так или иначе несли в себе набор определенных биологических свойств, с которыми этнос связывал свое долголетие и историческую перспективу. Миф всегда выполнял роль катализатора биологических процессов в жизни человека.

Неоплатонизм, существенно исказив идеи самого Платона именно в части расовой биологии, принялся мастерить воздушные химеры, примеряясь к их политическому воплощению. Затем христианство уже открыто поставило себе целью построение Царствия Божия, при этом все время оговариваясь, что Царство это, тем не менее, не от мира сего. Христианство было революцией не только в идейном, но и в биологическом плане. Антропологический идеал христианина представлял собой прямую противоположность античному герою, ведь идеология "вселенской любви" вознамерилась извести плоть. Маниакальные наваждения христианства исходили от физически нездоровых религиозных фанатиков и предназначались также для убогих и калечных. Фатальная связь тела и духа была вновь доказана, как и в античные времена, только теперь доказательство происходило от обратного, в негативном аспекте.

После средневекового мракобесия эпоха Возрождения снова проявила пристальный интерес к здоровому человеческому телу, но Реформация продлила политическое долголетие христианского человеконенавистничества. Расцвет естествознания, особенно в XVIII и XIX веках, вновь со всей остротой поставил вопрос об эмансипации человеческой сущности от противоестественных химер. Социальное и биологическое мышление из неоформленной совокупности гуманитарных взглядов вновь выделяются в самостоятельные научные системы. Прогрессивные умы опять стараются объяснить политические, социальные и культурные процессы в обществе при помощи естественных наук. В конце XVIII – начале XIX века этого с наибольшим блеском удается достичь Франции, законодательница мод и здесь диктует свои правила игры. С середины XIX века инициатива медленно но верно переходит к Германии – стране профессоров. На смену галантной легкости приходит скрупулезная методичность. Этнография, антропология, лингвистика, религиоведение, психология меняют картину мира до неузнаваемости. Каждое новое открытие превращает ветхозаветный миф о происхождении людей в неряшливые комиксы.

Именно с целью пресечения и искажения общественного интереса к проблемам биологии и антропологии искусственно создается марксизм, сам происходящий из того же расового корня, что и христианство, впервые кардинально извратившее человеческую сущность. Естественные науки уверенно создавали новую вертикальную иерархию, и марксизм расчетливо вознамерился перечеркнуть ее по горизонтали идеями всеобщего равенства. На смену борьбе рас и народов он настойчиво принялся внедрять учение о классовой борьбе, воздействие которой оказалось смертельным для расово-биологического мышления. Марксизм был не насущной социальной потребностью, а идеологической диверсией против любых форм этнического миропонимания. Знаменитый лозунг Маркса "Пролетарии всех стран соединяйтесь" является продолжением тезиса апостола Павла, что "нет ни эллина, ни иудея".

Поэтому нет ничего удивительного в том, что идеи марксизма получили свое распространение в конце XIX века именно в Германии и России – наиболее консервативных и моноэтнических странах, в которых расово-биологическая философия могла добиться наибольших успехов. Таким образом идеи Маркса и Дарвина вступили в ожесточенную схватку, а бурный экономический рост производства и новые амбиции едва народившейся Германской империи придали этой идейной борьбе ожесточенный характер.

Биография замечательного немецкого антрополога и социолога Людвига Вольтмана (1871-1907) в этом отношении весьма показательна. Она может служить как бы индикатором интеллектуальных процессов рубежа веков, охарактеризовавшихся столкновением "левых" и "правых" тенденций.

Идеологический путь Вольтмана симптоматичен, ибо, начав с либеральных идей европейской социал-демократии, он очень скоро, прозрев их вредоносную сущность, порывает с ними и уверенно переходит на позиции право-консервативного мышления. Он переболел модной тогда "левизной" и против ошибок своей молодости сам создал целительное противоядие, имя которому – политическая антропология. Именно эта наука, родоначальником которой и является Людвиг Вольтман, помогла ему распознать всю инфернальную фальшь и расовую подмену марксизма. Пример изменения мировоззрения Вольтмана ярок, убедителен и потому особенно важен для сегодняшней России, болеющей всё XX столетие политической левизной во всех мыслимых и немыслимых формах, поскольку очищение и радикальная смена политической ориентации неизбежны. Так поучимся же на достойном примере одного из первопроходцев. Данная работа является первой биографией немецкого расового теоретика на русском языке, ибо до сих пор сама тема была табуирована.

С ЛЕВОЙ НОГИ

Людвиг Вольтман родился 18 февраля 1871 года за несколько дней до провозглашения в Германии Второй империи, что весьма символично в свете нашего исследования. Его отец был простым плотником, но после того, как он стал владельцем мебельного магазина, ему удалось подняться по общественной лестнице. Окончив школу, Л. Вольтман поступил в университет, чтобы изучать медицину, хотя еще в ранней юности проявлял интерес к философии. География его учебы обширна: Марбург, Бонн, Мюнхен, Фрайбург, Берлин.

Поддавшись модным "левым" течениям, будоражившим умы молодежи, Вольтман уже в 17 лет объявил себя социал-демократом. Сочинения Маркса и Энгельса, в духе времени, были его настольными книгами, но классическое образование в старых немецких университетах открыло для него и совершенно другой мир: Платона, Аристотеля, Спинозу, Макиавелли, Шиллера и Гердера. Сенсационные успехи эволюционного учения Чарльза Дарвина также не прошли мимо. Поэтому симбиоз модных левых учений и традиционного классического образования оставил неизгладимый отпечаток на его убеждениях, сделав их чрезвычайно оригинальными даже для того времени.

По окончании университета он получил звания доктора медицины и доктора философии. Разделяя вначале социалистические взгляды, Вольтман, тем не менее, выступил и пропагандистом роли сильных личностей в мировой истории. По его мнению, великие движения цивилизации, социальные революции, культурный подъем объяснимы вмешательством лишь небольшой группы людей в общий ход событий. Галилей, Леонардо, Лютер, Гете и Бетховен вызывали его неподдельное восхищение. Уже такой трактовкой истории Вольтман входил в противоречие с идеями Маркса. И очень скоро он уже наметил написание целой серии книг, в которых намеревался соединить три великие идейные течения эпохи: дарвиновскую теорию биологической эволюции, социализм и немецкую философию.

В 1898 году Л. Вольтман опубликовал свою первую книгу под названием "Система морального сознания в связи с отношением критической философии к дарвинизму и социализму".

Содержание точно отражает заявленную тему: соотношение между моральным сознанием, с одной стороны, дарвинизмом и социализмом, с другой. Наиболее часто цитируемые в книге авторы – Дарвин, Маркс, Платон, Кант, Гете и Спиноза. Вольтман страстно защищал ценности идей Дарвина, но подчеркивал, что принципы дарвиновского учения, и прежде всего естественный отбор, не действуют в цивилизованном обществе, где преобладают экономические ценности и где люди в своих действиях руководствуются, прежде всего, коммерческими и финансовыми соображениями. В таких условиях, говорил он, на вершине общественной иерархии оказываются не самые способные, не самые сильные и не самые умные, а самые хитрые, изворотливые, и как следствие, самые богатые.

Во всяком случае, такой трактовки взглядов Вольтмана придерживается известный современный французский "новый правый" философ Ален де Бенуа, опубликовавший в испанском журнале "Ревисьон", том III, № 1 за 1985 год статью под названием "Людвиг Вольтман и немецкий дарвинизм или пролетарийский социализм". Однако мы, уважая мнение признанного мэтра новейшей философии, в свете нашего анализа намерены показать, что уже в его первой книге были заключены пусть и не явные, но необходимые компоненты для скорой радикальной переориентации политических взглядов с умеренно левых на право-консервативные.

По определению самого Вольтмана, цель работы состояла в соединении "критицизма, эволюционизма и социализма". Метод же работы был заявлен как соединение критического и генетического подходов. Причисляя себя к социалистам, он, тем не менее, говорит о "биогенетическом понимании истории". Касаясь оценочной стороны, он выступает сторонником подлинно аристократической самодостаточности, ибо совершающий моральную оценку сам должен носить в себе развитый этический принцип. Нравственность вообще признается им необходимым продуктом исторического и доисторического существования человечества. Законы природы и законы морали не разъединимы в своей онтологической основе. "Нравы – это вошедший в привычку обычай, нравственность же – сознание идеального закона морали".

Уже в первой своей книге Вольтман, возможно и сам того не желая, входит в противоречия с грубым материализмом Маркса. Его воззрения глубоко метафизичны. "Как чувственное ощущение не может непосредственно превратиться в понятие или возвысится до него, так и инстинкт не может расшириться до долга, а социальное чувство до объективного морального сознания". Наконец он приходит к великолепному умозаключению, фатально предопределившему его переход в лагерь "правых" идеологов: "Телеология должна быть понята принципиально генетически!"

Обращаясь за помощью к авторитетам, Вольтман все еще по старинке ищет нравственность у ветхозаветных пророков вроде Исайи, у ессеев, у раннехристианских коммунистических общин, или у пресытившихся язычников вроде Марка Аврелия. Влияние христианского воспитания все еще ощущается, но очень скоро его вкусы радикально изменятся. Иисус, равно как и все иные еврейские пророки, будет забыт; персидские цари, варяжские конунги и индийские брахманы сделаются точкой отсчета и мерилом нравственных ценностей. На место обтекаемых идей равенства придут жесткие беспрекословные тезисы кастовости и аристократизма.

Пример Вольтмана показывает, что даже оказавшись по молодости в генетической клоаке лево-либеральных идей, здоровый человек нашей расы с биологической фатальностью должен выйти на торную дорогу "правого" мировоззрения. Роль современных ночных клубов для сексуальных первертов и духовных метисов в конце XIX века выполняли марксистские кружки и, надышавшись по неопытности марксистского зелья, философ нашел в себе силы поставить предел расовому распаду личности. Антропология может быть только "правой", и Вольтман свой выбор сделал. Глубокая разница между биологической сущностью нации и социальной структурой общества, окутанного действием обманных политических технологий, вызвала его прозрение. "Государство не тождественно с нацией; напротив, нередко оба находятся в открытом противоречии между собою. Национальное самоопределение народов – их моральная обязанность, которую не только не исполняет исторический классовый политический режим, но, напротив, препятствует ему во вред человеческому культурному развитию". Таким образом Людвиг Вольтман возвысил свой личный конфликт до уровня расовых категорий, что и обусловило его дальнейшую философскую эволюцию.

"Между индивидуумом и историей рода существует причинная и телеологическая связь". Это же правило он, не мешкая, переносит и в сферу метафизики духа: "Над исторически переменным содержанием религии находится родовая сущность, то есть понятие религии, остающееся во всей истории человечества всегда одним и тем же". И вновь он вступает в противоречие с Марксом, разводя экономику и мораль с помощью генетики по разные стороны. "История развития морального сознания показала, что идеальное содержание духовно-нравственной человечности следует своим собственным законам, находящимся в необходимой, но только относительной, связи с экономическим развитием".

Социализм Вольтмана уже на первом этапе был более моральным, чем классовая ненависть Маркса, изобретенная лишь для разрушения национального самоопределения, которая, как мы помним, "является моральной обязанностью".

В 1899 году выходят следующие книги Вольтмана "Исторический материализм. (Изложение и критика марксистского мировоззрения)" и "Теория Дарвина и социализм (Опыт естественной истории общества)".

В этих сочинениях философ все еще развивает предыдущие идеи компромисса между критическим идеализмом, теорией наследственности и социализмом. Но теперь он уже выдвигает теорию "социал-аристократии". Все еще опираясь на основы марксизма, он все же уже отвергает материалистические и гегельянские постулаты. Ален де Бенуа справедливо заметил, что для Вольтмана в этот период "универсальность классовой борьбы была уже просто следствием универсальности борьбы рас". Движение вправо вновь очевидно.

В книге "Теория Дарвина и социализм" он ясно пишет: "Борьба рас есть органическая основа всякого культурного исторического развития в социальном мире". Касаясь базовых идей социализма, он интерпретирует их уже совершенно на свой лад: "В природе подбор и разведение совпадают, в человеческой культуре – нет". Он все еще высказывает ни на чем не основанные идеи о видовом единстве человечества, но все эти заблуждения очень скоро пройдут.

Не только в области творчества, но и в сфере легальной политики Вольтман эволюционирует и не скрывает своих предпочтений. В 1898 году он примкнул к умеренному крылу социал-демократической партии, противостоявшему левацкому крылу, более материалистическому и интернационалистическому. На съезде социал-демократической партии Германии в 1899 он поддержал Бернштейна, выступавшего против Бебеля и Каутского. Но верх одержали последние, и Вольтман, разочаровавшись, вышел из рядов партии.

С этого момента собственно и начинается тот самый Вольтман, на критике которого тренировались в острословии поколения советских придворных "философов", не смея цитировать его, дабы не разжигать интерес у трудящихся к расовой теории.

Вышеозначенная статья Алена де Бенуа, а также обстоятельная книга Юргена Миша под названием "Политическая философия Людвига Вольтмана", (Бонн, 1975), написана в сугубо европейском академическом стиле и страдает одним и тем же существенным недостатком: анализ идеологической борьбы в них ограничен как временными рамками, так и недостаточностью политической географии. Эти и многие другие авторы совершенно не приняли во внимание тот факт, что борьба дарвинизма и марксизма, начавшись в центральной и западной Европе, перекочевала на восток в Россию, где и достигла своего трагического финала в виде победы большевизма. Становление нового социалистического государства происходило именно согласно предостережениям политической антропологии Вольтмана. Его прозрения и жесткие бескомпромиссные выводы до сих пор актуальны для нашей страны. Идеи существенно пережили своего создателя, именно потому с неистовой бранью нападали на него Ленин и другие обитатели Кремля. Эти важнейшие географический и временной аспекты влияния философского учения Вольтмана совершенно не учтены в этих исследованиях. Достаточно подробно рассмотрено лишь его влияние на расовую доктрину национал-социализма, а вот след его творчества в стране, где марксизм был признан позднее официальной религией, отсутствует начисто. Нигде не упоминаются реакции Ленина и других коммунистических лидеров на подъем расовой философии. И мы покажем, что именно широкое распространение влияния идей Вольтмана в Германии предопределило победу марксизма не на его родине, а именно в России.

Итак, в самом конце XIX века на арене общественно-политической мысли в стремительном хороводе соединились самые массовые течения: марксизм, дарвинизм и политическая философия, основывающаяся на классическом идейном наследии. Ожесточенная борьба возникла по всему фронту соприкосновения учений: марксистское о борьбе классов, с одной стороны, и дарвиновское о борьбе рас, с другой. Вместе с тем, то и другое направления были жизненно заинтересованы в том, чтобы перетянуть на свою сторону классическую философию в ее модернизированном и политизированном варианте. Речь, таким образом, шла уже не только о численном превосходстве между противниками, сколько о переводе каждого из учений о развитии в целом на более солидный мировоззренческий уровень. Многие философские школы поочередно оказались притянуты марксизмом и дарвинизмом к этой ожесточенной схватке.

Философское обрамление одного из учений – классового или расового – неминуемо, поэтому отдавало ему мировое господство.

Поучительный и героический опыт Людвига Вольтмана как раз и состоит в том, что, начав свой путь с левыми марксистами, он нашел в себе силы и разум перейти к правым дарвинистам, а после этого еще и толкнуть в их объятья всю гигантскую махину немецкой философии. Именно такие личности, как он, и обеспечили победу правых идей в Германии, и именно отсутствие таковых в России позволило большевикам осуществить свой кощунственный эксперимент. Дряблая гуманистическая русская философия с ее проповедью бездомного всечеловеческого счастья, космизма и тому подобных расово губительных химер позволила марксистской агитации, сломавшей себе зубы в Германии, обрести новые силы в России. Бердяевы, Соловьевы, Лосские и им подобные проторили в России своей деградирующей либеральностью дорогу марксистскому произволу.

Толстовский пацифизм, эпилептическое самокопание Достоевского, спазмы пошлого моралетворства у Чехова, плебейское юродство Горького – все это и разъело живительные инстинкты русского народа, и дело было сделано. Многие историки отечественной культуры до сих пор недоумевают, отчего это вдруг большевики, истребив множество деятелей царской России, позволили свободно отплыть восвояси "философскому" пароходу, увозящему в эмиграцию целый сонм корифеев мировой философии. Ответ прост. Это была лишь благодарность большевиков за разрушительную работу, которую проделали "философы" до них. Этнический и антропологический состав первого советского правительства - вот самый наглядный показатель расово-биологической неграмотности гигантского русского народа, который и воспитывали из поколения в поколение "великие русские гуманисты". Никто никогда не вредил России так истово и самозабвенно, как ее всемилостивые идеалисты.

РАСЫ ПРОТИВ КЛАССОВ

Однако вновь перенесемся в Германию, где нашлись проницательные личности, способные выработать противоядие против марксистского подстрекательства к классовой борьбе. Здесь ситуация поначалу тоже была весьма запутанной, и видимые монолитные группы политических оппонентов при ближайшем рассмотрении обнаруживали бурлящее месиво самых экзотических мнений. Путаница была невообразимой, но из нее в борьбе и родилась политическая антропология Людвига Вольтмана.

Дарвинисты – приверженцы социализма – были представлены такими именами, как: Леопольд Якоби, Поль Лафарг, Август Бебель, Вильгельм Либкнехт, Карл Каутский, Арман Буше, Грант Аллен, Энрико Ферри, Эдуард Бернштейн, Георг фон Гизицкий, Карл Пирсон, Вильгельм Бельше. К социалистическому лагерю вначале относил себя и сам Людвиг Вольтман.

Основные идеи здесь не отличались ни глубиной, ни основательностью, но обладали отличным пропагандистским эффектом. Август Бебель, например, считал, что с улучшением условий существования люди также улучшаются. Многие иные идеи левых социал-дарвинистов нет смысла даже анализировать, достаточно обратиться к истории СССР. Здесь вам и причина и следствие. И лозунги, и перечень их жертв.

Стройность лагеря нарушали лишь такие персоны, как Энрико Ферри (1856-1929), переиначивавший социализм с самых его основ, утверждая, что "люди не равны, но они люди". Эволюция его взглядов обратилась затем в сторону идей Чезаре Ломброзо и создания основ антропологической школы уголовного права, а позднее он вошел в комиссию по составлению уголовного кодекса фашистской Италии. Энрико Ферри писал: "Мнение, будто в силу естественного подбора, обусловленного борьбой за существование, выживают лучшие, также не правильно, в действительности выживают наиболее приспособленные".

На этом фоне Георг фон Гизицкий занимался филологическим экспериментированием применяя вместо слов "лучший" или "приспособленный", слово "годный". Карл Пирсон заявлял по этому поводу: "Однако статистика не обнаруживает никакой связи между способностью к размножению и житейским успехом".

Что касается самого Дарвина, то он никогда не проявлял живого интереса к социализму, а вот Маркс весьма серьезно интересовался его работами и не упускал случая переслать тому свои новые сочинения вместе с письмами, исполненными подобострастного поклонения. Дарвин отвечал на эти знаки внимания с истинно английской учтивостью, но когда назойливость первооткрывателя теории прибавочной стоимости превзошла все мыслимые границы, эволюционист потерял самообладание и в одном из писем к сыну заметил: "Какие нелепые мнения господствуют, по-видимому, в Германии насчет отношений между социализмом и развитием путем естественного подбора". Больше Дарвин к теме социализма не возвращался.

Дарвинисты – противники социализма – были так же многочисленны, и к их числу можно отнести таких представителей как: Густав Иегер, Оскар Шмидт, Эрнст Геккель, Рудольф Вирхов, Герберт Спенсер, Отто Гаупп, Бенджамин Кидд, Август Вейсман, Александр Тилле, Отто Аммон, Эрнст Циглер, Томас Генри Гексли, Генрих Кунов, Альфред Россель Уоллес. Взгляды этих философов были много интереснее. Густав Иегер, например, заявил, что коммунистическая форма обобществления тормозит развитие интеллекта. Рудольф Вирхов (1821-1902), признанный специалист в области антропологии и клеточной патологии, предупреждал, что увлечение дарвинизмом может принять крайне опасный уклон, и произнес пророческую фразу: "До сих пор человечество развивается так, что правые идеи постепенно побеждают". Имелся ввиду отпор левому социализму. Оскар Шмидт упрекал Вирхова при этом за то, что он хочет унизить дарвинизм до роли всеобщего "козлища отпущения". Сам он сформулировал теорию животной экономии, которую резюмировал следующими словами: "В животном мире коммунизм и социализм тем резче выражены, чем ниже группы".

Эрнст Геккель (1834-1919) повел уже методическое наступление на ряды оппонентов, объявив, что: "Дарвинизм – научное обоснование неравенства", кроме того, нападал на "беспочвенный вздор социалистического равнения всех". Больше всего его возмущало, что социализм требует равенства во всем, даже в удовольствиях. "Дарвинизм есть все, что угодно, только не социализм! Если уж связывать с этой английской теорией какую-нибудь политическую тенденцию, то эта последняя может быть аристократической, а никак не демократической, и всего мене социалистической".

Будучи одним из учеников Дарвина, он перевел биологические идеи учителя в общественно-политическую сферу, чем существенно радикализировал все учение. Новый вариант получил название социал-дарвинизма. Кроме того он изобрел понятие экологии, но смысл ей придавал не в современном анархолиберальном гринписовском ключе с сидячими манифестациями возле ядерных реакторов. Экологию он толковал как совокупность внешних материальных условий жизни конкретной расы, а не всечеловечества вообще. "Каким образом ужасы Парижской Коммуны можно связывать с дарвинизмом, – этого, откровенно признаюсь, я решительно не возьму в толк".

Альфред Россель Уоллес (1823-1913), писал, что "измышления заблудившегося социализма имели бы последствием превращение здорового государственного организма в разлагающийся труп".

А Герберт Спенсер (1820-1903) уже совершенно в духе современных наук, толкующих процессы в человеческом обществе с позиций биологии писал: "Человеческое существо – конечная проблема биологии и начальный фактор социологии. Моя задача показать, что в основе рациональных социологических выводов должна лежать биологическая истина, пренебрежение которой может повлечь за собой ужасное зло". По его мнению, воплощение идей социального равенства в свете законов биологии привело бы просто к "несколько большему количеству несколько более слабой расы". Следующие слова Спенсера вообще звучат, как грандиозное предвидение по отношению к России, еще не осуществившей роковой социобиологический эксперимент коммунизма. "Практическое осуществление социализма было бы величайшим бедствием, какое когда-либо поражало мир и кончилось бы военным деспотизмом. Всякий социализм заключает в себе рабство".

Томас Генри Гексли (1825-1895) поддерживал его утверждая, что "социализм уменьшает среднюю силу расы". Поэтому Отто Гаупп говорил, что учение о самоочищении расы следует признать социально-политическим идеалом, а Отто Аммон (1842-1916) развивал эти позитивные утверждения социал-дарвинизма в своих книгах "Естественный отбор среди людей" (1893) и "Общественный строй и его естественные основания" (1895).

Была еще и третья, внушительных размеров группа философов-обществоведов, которые пытались найти среднее решение проблемы в примирении дарвинизма и социализма.

В нее входили: Фридрих Альберт Ланге, Адольф Вагнер, Густав Шмоллер, Густав Кон, Фридрих Бюхнер, Лоренц Штейн. Эти люди склонялись к справедливому разрешению социальных противоречий. "За соперничество, но честным оружием", – вот был их лозунг, поэтому вопросы морали занимали их больше всего. Они рассчитывали достичь правого общественного идеала, но левыми политическими методами. Именно поэтому Лоренц Штейн писал: "Социальная гигиена и социальный подбор должны иметь в виду физиологическое улучшение человеческого типа".

Наконец была и четвертая группа, выступавшая, как против дарвинизма, так и против социализма. Карл Фохт заявил, что "Дарвиновское учение убило последние остатки совести у всех угнетателей и эксплуататоров". А Евгений Дюринг (1833-1921) будучи на самых устойчивых право-консервативных позициях и пропагандируя концепцию социалитаризма, изрек: "В недалеком будущем историк нравов отметит дарвиновскую теорию, ка позорную главу в современной истории мысли, но не как теорию имеющую научное значение".

В самом конце XIX века и именно в Германии маятник борьбы классовых и расовых идей начал постепенно клониться в сторону торжества последних. Австрийский социолог Людвиг Гумплович (1838-1909) выпускает в 1875 году книгу "Раса и государство", а в 1883 году – "Борьба рас", ставшую классикой нарождающейся расовой философии. В этой книге он открыто выступал с тезисом о замещении классовой борьбы расовой.

Француз Жозеф Артур де Гобино (1816-1882) при жизни совершенно не был понят на родине, и уже после его смерти талантливый немецкий писатель и философ Людвиг Шеман (1852-1938) принялся популяризировать его учение в Германии и других странах Европы. Результатом самоотверженной работы энтузиастов нового мировоззрения явилось торжественное учреждение "Общества Гобино" в 1891 году. Теория зародышевой плазмы Августа Вейсмана (1834-1914) позволила по-новому оценить фундаментальный труд историка Эрнста Морица Арндта "Попытка сравнительной истории народов" (1843) и книгу "Сравнительная психология" Карла Густава Каруса (1863).

Таким образом интуиции и озарения одиночек стали обретать статус научных истин в общественном сознании.

В этот же период времени французский анатом и антрополог Поль Брока (1824-1880) первым создает принципы антропометрии и разрабатывает антропометрические инструменты для соответствующих измерений. Его усилиями разрозненные кружки естествоиспытателей преобразуются в 1876 году в первый в Европе Антропологический институт. Вскоре эта тенденция охватывает и другие страны. Двоюродный брат Чарльза Дарвина Фрэнсис Гальтон (1822-1911) создает науку об облагораживании расы – евгенику. Под его руководством основывается представительное Международное евгеническое общество, в которое входят именитые ученые разных стран, в том числе и Эрнст Геккель.

Немецкий биолог Альфред Плетц (1860-1940) впервые для обозначения системы мер по оздоровлению расы вводит в 1891 году термин расовая гигиена, эквивалент англо-саксонской евгеники. В 1904 году он и еще несколько его коллег открывают новое академическое издание "Архив расовой и общественной биологии", в котором представлены фундаментальные работы по широчайшему кругу проблем медицины, психологии, биологии, социологии. В 1906 году он же организует в Германии "Общество расовой гигиены". Во всех этих начинаниях заметны яркие личности, такие как теоретик расовой гигиены Вильгельм Шальмайер (1857-1919) и социальный гигиенист Альфред Гротьян (1869-1931), а также Макс фон Грубер (1853-1927) – человек который в 1923 году проводил расовое освидетельствование Гитлера.

Александр Тилле в 1893 году публикует свою знаменитую книгу "Служение народу", главным тезисом которой была защита социал-аристократии. В 1895 он выпускает книгу с характерным названием "От Дарвина до Ницше". Величественный, как пророк Хаустон Стюарт Чемберлен (1855-1927) издает свой монументальный двухтомный труд "Основы XIX столетия", чем вызывает овацию кайзера Вильгельма II.

Это была замечательная плеяда людей проникнутых сходными идеями расовой философии, которая казалась им способной произвести коперниковский переворот в общественном сознании. Именно усилиями этих людей происходит глубинное и поэтапное взаимопроникновение естественных наук и наук гуманитарных. И вот здесь оказалось, что марксизму совершенно было нечего противопоставить этому сплаву дарвинизма, биологии, психологии, антропологии, истории и философии. Он в полной мере осознал всю тщетность своих притязаний. Для оправдания своего мировоззрения с точки зрения естественных наук марксизм использовал устаревший либеральный ламаркизм, несколько приукрашенный по вкусу доверчивой публики.

Жан-Батист Ламарк (1744-1829) жил в условиях совершенно другой общественно-исторической ситуации: во времена торжества идей французской буржуазной революции, когда головокружение от идей о всеобщем равенстве даже не могло создать объективных предпосылок развития взглядов, сходных с теорией наследственности или естественного отбора. Ламарк проповедывал ничем не подтвержденное учение вульгарного материализма, согласно которому на эволюцию живого организма всецело оказывает среда, а наследственность сказывается незначительно.

Учение Томаса Моргана и Августа Вейсмана, развивающееся в русле идей Дарвина, Гальтона, Вирхова, напротив исходило из положений, что среда не влияет на формирование организма, а решающее основное влияние принадлежит наследственности.

Во времена Советского Союза заявляли, что марксизм вобрал в себя все самые современные достижения материалистической науки, в том числе и дарвиновскую теорию. Но это злонамеренная фальсификация, ибо на высказываниях самого Дарвина и его единомышленников мы наглядно показали, что дарвинизм с самого начала находился в открытой оппозиции к марксизму. И попытки последнего притянуть к себе модное популярное эволюционное учение не более чем, тактическая уловка, продиктованная велениями политического соотношения сил. И попытка эта с треском провалилась в Германии и других европейских странах, где сильны были позиции национальной философии. Интернационализм же русской философии, ее бесплотная духовность явились той питательной средой, в которой буйным цветом заколосили идеи левого большевистского экстремизма. Крепкой национальной философии, основанной на новейших достижениях естественных наук, не было. Это и предрешило судьбу России в начале XX века. Пусть это явилось и не абсолютной причиной Октябрьской революции, но во всяком случае, одной из основных, о которой не любят говорить проповедники коммунизма. Тотальное уничтожение в России с приходом большевизма генетики, биологии и всех форм национальной философии – наилучшее подтверждение правоты нашего тезиса. Расстрел В. Н. Вавилова и разгул мракобесных идей Т.Д. Лысенко были запрограммированы еще в конце XIX века. Большевики стремились создать своего нового человека и теория наследственности им была не нужна. Экспериментами в области социального и биологического мичуринства, путем противоестественных прививок они создавали "великий советский народ". Советская расовая гигиена поэтому ничего общего не могла иметь с концепциями "социал-аристократизма". "Кто был ничем, тот будет всем" – этот принцип "контрселекции", по меткому выражению Альфреда Плетца, и возобладал в России.

В Германии победители марксизма не были какими-то оголтелыми природными фашистами, как их все время выставляют коммунисты и либералы. Альфред Плетц и Вильгельм Шальмайер так же, как Людвиг Вольтман и многие другие были выходцами из рядов европейской социал-демократии. Альфред Гротьян был убежденным социалистом, так что все эти почтенные университетские профессора никак не ассоциируются с реакционными мракобесами, а расовый социолог Людвиг Гумплович и евгенистка Агнесса Блюм были евреями, так что и расхожий тезис о зоологическом антисемитизме представителей расовой философии вновь не имеет под собой никаких оснований.

ВРЕМЯ ПРИНЯТИЯ РЕШЕНИЯ

Однако для достижения желаемого союза гуманитарных и естественных наук необходим также и национальный капитал, кровно заинтересованный в выработке современной национальной доктрины. Озарения философов останутся не нужными до тех пор, пока они не будут востребованы эгоистическими интересами капитала, крупной промышленности, а в целом интересами нации.

В начале XX века молодому философу Людвигу Вольтману было всего около тридцати, и его книги расходились хорошими тиражами. К чести России нужно заметить, что все его книги через год-два после выхода в свет немецких изданий, выходили и по-русски. И в это время происходит самое важное событие в жизни Вольтмана. Фирма Круппа объявляет конкурс работ на тему о влиянии теории Дарвина на внутреннюю политику и законодательство государств. Победа на конкурсе оценивается в 30.000 рейхсмарок. Философ с жадностью принимается за работу, соперничая с шестьюдесятью маститыми конкурсантами. Вольтман погружается в изучение социологии, зоологии, антропологии, теории государства и права, истории. Стоило ему наряду с гуманитарными науками плотнее заняться еще и точными дисциплинами, как всякое спекулятивное крючкотворство марксизма испарилось из его головы.

В процессе написания своей самой главной книги Вольтман принимает решения первостепенной важности, наглядно характеризующие эволюцию его взглядов. Он окончательно порывает последние связи с социал-демократической партией, бросает рутинную работу офтальмолога и становится профессором гигиены и антропологии в Хаубинде.

Так и появилась на свет его блестящая "Политическая антропология". Но увы комиссия, объявлявшая результаты конкурса, присудила ему лишь третью премию. Разозлившись, Вольтман отказался от премиальной суммы, причем суммы не маленькой. Единственным утешением послужило, то, что первое место в конкурсе было присуждено Вильгельму Шальмайеру – одному из первопроходцев расовой гигиены. Кроме того в предисловии к своей работе тот обильно цитировал Вольтмана, признавая достижения своего молодого коллеги. Восемь работ, завоевавших первые места были опубликованы, но наибольшую популярность у читающей публики получила "Политическая антропология". Успех был оглушительным.

Выйдя из печати книга имела следующее полное название: "Политическая антропология. Исследование о влиянии эволюционной теории на учение о политическом развитии народов".

Предпослав, по законам жанра эпиграф из Эрнста Геккеля, автор с первой же страницы определяет свое поистине революционное видение проблемы:

"Биологическая история человеческих рас есть естественная и основная история государств. Вместо нее до сих пор, почти исключительно, развитие политических учреждений и идей делали самым односторонним образом предметом исторических исследований, забывая реальных людей, живые расы, семьи и индивидуумов, как органических творцов и носителей политической и духовной истории".

Объяснение же этой проблемы Вольтман видел в том, что: "Человеческие расы однако подчинены тем же общим биологическим законам изменчивости и унаследования, приспособления и подбора, внутри-видового размножения и смешения, усовершенствования и вырождения, как все прочие организмы животного и растительного мира".

Его исследования отвечали, как он сам формулировал двум требованиям: с одной стороны – представить как биолого-антропологические, так и историко-политические факты, а с другой – раскрыть внутреннюю причинную связь между обоими рядами фактов в общей и специальной истории народов. Кроме того он желал особо выделить в какой именно степени раса и гений господствуют над процессом исторического развития государств.

В первой же главе под названием "Факторы органического развития" Вольтман дает функциональные естественно-научные обоснования своего метода. Вначале подчеркивается, что неравенство положения между индивидуумами с течением времени закрепляется и эти закрепленные различия приводят со временем к образованию новых видов, однако подчеркивается существенное влияние "расовых предрасположений". От теоретических положений автор переходит к вопросу о терминологии. "Вариационная статистика и исчисление вероятностей очень важны для определения типа расы. "Тип" есть понятие морфологическое, "раса" - генеалогическое. Раса и тип не совпадают обязательно точно. Чем меньше варьируется раса, тем цельнее ее тип, тем более согласуются индивидуумы в одной и той же основной форме их организации. Чем более, напротив, варьируется раса, тем более отклоняются крайности от "среднего типа". В таких случаях почти невозможно заключать из среднего типа о расе; – здесь только генеалогическое исследование может установить органическое сродство".

Таким образом смысл понятия "расовой чистоты" с самого же начала получает политически корректное обоснование. "Раса же тем консолидированнее в своем типе, чем она древнее. Помеси двух рас складываются в своих внешних и внутренних свойствах больше по той расе, которая древнее". Правила же в развитии встречающиеся в развитии у "ублюдков растений и животных" наблюдаются в точной мере и у человеческих рас. Устойчивая средняя форма помеси возникает, таким образом в условиях исторически одинакового возраста родителей.

Вторая глава "Физиологические основания изменений и унаследования" ценна введением понятий "ZEUGUNG" – воспроизведение, и "VORHERBESTIMMUNG" - наследственное предопределение. Удачно и весьма к месту цитируется фрагмент Гете: "Спит скрытая сила в семени; покоится начинающийся прообраз, замкнутый в себе, сокрытый покровом; лист, корень, и зародыш – только полусформированные и бесцветные".

В третьей главе "Естественные изменения и унаследование у человека" автор активно полемизирует с противниками расовой теории, ошибочно сводящими все к арифметическим вычислениям в пользу доказательства отсутствия "чистых рас", а также против теоретиков отталкивающихся от механического и равномерного распределения расовых свойств. Иронизирует он и над теми, кто исчисляет "миллионы капель крови дедов и прадедов", текущих в жилах венценосных особ. "Расовая чистота" существует и как понятие, и тем более как явление. "Доказано однако, что в смешанных расах бывают всегда "очистки от примесей", что типы сопротивляются до известной степени слиянию и что элементы чуждых рас, когда они не слишком многочисленны, через несколько поколений снова могут быть совершенно выключены из расового плазматического процесса зародышевой ткани".

Таким образом обосновывается главный постулат расовой теории: расовая чистота является первой биологической потребностью любого вида. Вводится понятие "BLUT MISCHUNG" – "смешение крови", для обозначения негативных последствий межвидового скрещивания, от чего, собственно, и происходит русское слово "ублюдок", что буквально означает "у крови", – рядом, но не в ней. Под кровью понимается только чистая кровь. "ENTMISCHUNGEN" – напротив означает "очистку от примесей". "INZUCHT" – обозначает расовое скрещивание в пределах вида. "ZUCHT" – искусственное выращивание, выведение породы. В ходе изложения следует сразу же заметить, что все положения Вольтмана с подлинно немецкой пунктуальностью иллюстрируются статистическими данными, десятки цитат именитых ученых сопутствуют каждому смелому ходу его мысли. Никакой безосновательной схоластики нигде не встречается, но общая эрудиция автора при этом нисколько не затрудняет чтение. Книга читается легко и занимательно, как своего рода расовый детектив, повествующий о хитроумных похождениях чистой и нечистой кровей. В этом же плане с точки зрения общей вариационной статистики интересной представляется остроумная классификация ублюдков, которые, согласно генетической неразборчивости их предков подразделяются на три основных зоологических отряда: смешанных, перетасованных и децидированных. Смешанные типы показывают некое среднее положение между родительскими типами; у перетасованных наблюдается механически хаотическое движение признаков с поочередным доминированием то отца, то матери; у децидированных ублюдков, напротив явно выражено доминирование свойств одного из родителей. Чем ближе расовые типы родителей, тем менее ощутим разброс признаков. Эти правила распространяющиеся и на людей хорошо проиллюстрированы данными опытной зоологии при разведении домашних животных.

По ходу изложения динамика и мощь повествования нарастают. Статистические таблицы все чаще, приговоры – жестче. Вольтман говорит о наследовании духовных способностей, о психических и социальных феноменах в обществе и, как результат о создании "антропометрии духовных свойств", с целью определения расового "канона духовных свойств". Зародышевые клетки плазмы дают человеку "предначертанный маршрут" в духовном развитии. И все эти меры жесткой кодификации "духовных способностей нужны, чтобы уметь измерять как степень унаследования, так и степень усовершенствования и вырождения". И здесь Вольтман решительно переходит к своей любимой еще с юношества теме гениев и их роли в мировой истории. Он говорит о "породе зародышевой ткани гениальных семейств", о "таланте повелевать", "врожденном политическом такте", музыкальной и научно-специфической одаренности.

Наконец, четвертая глава "Усовершенствование и вырождение рас". После понятия "INZUCHT" – внутригрупповое скрещивание, здесь формулируется одно из базовых понятий расовой гигиены – "RASSENZUCHT", означающую практику искусственного расового отбора, с целью которого применяют "REINZUCHT" - разведение без скрещивания и "KREZUNG" – путем скрещивания.

Вольтман здесь подчеркивает, что скрещивание домашних животных совершается либо с целью улучшения и облагораживания расы, либо для освежения крови. "Если в какой-нибудь породе дело идет не столько о тонких качествах, сколько об ее жизненной стойкости, то скрещивание представляется удобным средством вновь пробуждать в ней эту стойкость, но для более тонкого расового разведения внутригрупповая случка неизбежна". Он также подчеркивает, что только внутривидовое разведение, при котором особи женского и мужского пола в типовом отношении значительно приближаются друг к другу, возможно усиление "расовой энергии".

Весьма симптоматично главное убеждение автора книги, что "чистые расы первоначально были повсюду", и лишь процесс миграций создал "ублюдков, которые в той или иной системе органов склоняются преобладающим образом, к той или иной расе". При чем помеси по его мнению оказывают негативное влияние на чистые расы.

"Жизненные условия для образования и сохранения чистой расы заключаются в равномерности естественных условий, строгом вычеркивании всех вырождающихся индивидуумов и строгом внутри-групповом случении, поддерживаемом естественными и социальными преградами".

Именно это определение и стало впоследствии ключевым правилом расовой гигиены. Вполне логичен поэтому переход срезу же от проблем антропологических к проблемам этическим. Констатируется, в частности, что "добродетели и преимущества встречаются гораздо чаще у тех рас, которые сохраняют себя чистыми, и что помесные расы обладают большей частью недостатками и пороками своих родителей, наследуя их дурные, но отнюдь не хорошие стороны".

Наконец, очень удачно сформулированное понятие "хаос крови" выводится для определения организации помесных рас вообще.

В условиях смешения исходных видов с разными антропологическими данными величина зубов не стоит ни в каком целесообразном соответствии с унаследованным размером челюсти, а величина глазниц не приспособлена к величине унаследованных глаз и, как результат возникают кариес и близорукость. Кроме того непропорциональность телосложения и дисгармония пигментирования указывают на ухудшение эстетической организации расы. "Хаос форм и красок среднеевропейского населения сравним с расовым хаосом при смешении уличных собак". Скрещивание различных расовых свойств ведет уже в первых или позднейших поколениях к расстройствам внутреннего равновесия организма, так как органы разного происхождения и качества не подходят друг к другу и ухудшают как прочность структуры, плодовитость, так и духовные способности. Все вместе по Вольтману это называется "ублюдочная дегенерация".

Пятая глава называется "Биологические основные законы культурного развития". Здесь автор акцентирует внимание на наследовании ума и инстинктов, необходимых для сохранения и усовершенствования расы. Сфера человеческой культуры вообще и искусства, в частности, получают биологическое истолкование.

"Из полового инстинкта и любовной игры и обоснованного на них общества, семьи и стада берет свое начало всякое человеческое творчество. На этом половом начале искусства основывается его высокое социальное расовое значение. Боевая песнь воодушевляет и объединяет орду для боя. Переданные саги и песни предков воодушевляют последующие поколения. Великие произведения искусства, стиль и содержание которых доводят до сознания глубочайшие чувства и волю нации, образуют основание для ее духовного единства и могут стать символом великих деяний и будущности расы". Вольтман говорит и о наследовании правовых норм, и о расовой предрасположенности в передаче культуры.

"Перенесение высшей цивилизации на низшие расы возможно только путем смешения крови, причем должно произойти слияние с элементами более одаренной расы. Сила идей разбивается об органическую ограниченность естественного дарования".

Шестая глава "Развитие семейного права", повествует о формах развития брака и о влиянии полового подбора на него, а также об организации власти в семье и физиологических основах права наследства.

В седьмой главе "Социальная история сословий и занятий" с самого же начала подчеркивается, что отдельно взятый "индивидуум будет содействовать преимуществам расы, если только он принадлежит к этой расе". Состояние социального дифференцирования, кроме этого необходимо для любого человеческого сообщества и является залогом его развития как в духовной, так и в экономической сфере. "Без сознавания социального различия, без "пафоса расстояния" не бывает никакого политического и духовного развития".

Дальнейшие рассуждения Вольтмана самым ярким образом контрастируют с его прежними социалистическими рассуждениями о равенстве. Вы сами можете судить о радикальной эволюции автора вправо.

"Рабство было нужно, чтобы породить в сознании человека практическое понятие социального труда, аристократия же - для утверждения практического понятия о социальной свободе".

Вольтман последовательно развивает свои взгляды и переходит к социобиологическому обоснованию кастовой системы: "Расы нуждаются во внешних руководящих узах социальных рамок, чтобы брачные соединения связаны были групповым инстинктом высших слоев и естественным расовым чувством. Половая вражда к чужим расам – это биологическая, наследственная часть до - человеческой, животной истории человека. Искусственный брачный отбор, оформленный кастовой системой и предохраняющий от смешения с другой порабощенной расой, предназначен именно для поддержания расовой чистоты правящих верхов общества. Жрец и воин обязаны блюсти чистоту крови как никакие другие члены общества, ибо от их разума, веры, решимости зависит вся устойчивость государственного организма. Лучшим и наглядным примером кастовой системы, апробированной веками, является индуизм. Шедевром кастового законодательства, основанного на строжайшем соблюдении законов расовой гигиены, являются знаменитые "Законы Ману".

"Строгий кастовый и брачный строй индусов диктовался хорошо обоснованной и историческим опытом доказанной мыслью, что всякое государство, в котором разрушается чистота высшей расы, погибает. Сильное чувство превосходства арийской расы и прочно основанное представление о строгой закономерности естественного унаследования и ухудшения расы путем примеси чужой менее ценной крови являются чертами, проходящими через всю законодательную практику индусов. Ни в каком законодательном документе других народов не находим мы столь точно и строго проведенной расовой гигиены и расовой политики во внутреннем законодательстве, как в "Законах Ману".

От былых розовых социалистических иллюзий Вольтмана не осталось и следа.

"Повсюду сословное расчленение, покоящееся первоначально на разделении труда и личных неравенствах, стремится, под влиянием привычки и традиции, и кастообразной замкнутости, к наследственности занятий, и публичных привилегий, и именно там, где высшее сословие вынуждено бывает защищать себя против побежденных туземцев, против вторгающихся чужеземцев или возвышения беднейших и непросвещенных слоев собственной расы".

Эта стройная, подлинно аристократическая цепь рассуждений логично подводит нас к названию восьмой главы: "Политическое развитие народов".

В ней Вольтман считает нужным подчеркнуть, что с ростом социальной организации обществ, борьба за выживание в ее биологическом видовом смысле вынуждена была перейти на другую ступень развития. Солидарность и внутреннее дифференцирование выражаются все резче, и руководство приобретает все более твердый и напряженный характер. Грабеж, охота, война ведут к росту сознания, как подчиненных, так и руководителей, что и становится причиной политической организации.

"Между тем, как в стаде животных, а первоначально и в человеческой орде, власть и авторитет представляли только чувственный факт, вызывающий подчинение на основании чувственных восприятии, борьба за господство в прогрессе просвещения и цивилизации принимала все более интеллектуальный характер".

Далее подчеркивается, что политический характер сообществ имеет биологическую основу, выработанную веками привычек и традиций. Вольтман удачно приводит старинную пословицу, гласящую, что "законы без обычаев бесплодны". Апологетику биологизма в политической организации сообществ он вновь развивает на основе индуистских "Законов Ману". И вновь предания "старины глубокой" производят мощнейший эффект, ложась, как некое революционное прозрение, поверх десятков цитат и статистических выкладок. Законами древнейшей арийской религии Вольтман пользуется как обобщающим выводом из практических данных современной ему науки: прием сколь литературно изысканный, столь и убедительный. Экзистенциальное время у него сжато до предела и словно по воле мага струится то вспять, то уносится в будущее. От Вольтмана – социалистического материалиста – не осталось уже ни следа, есть лишь Вольтман – расовый метафизик.

Основываясь на своем методе биологического детерминизма, он объясняет и классифицирует политическую способность рас. В свою очередь, отталкиваясь от которой он выводит закономерности в процессе образования государств.

"В государстве основанное на силе право есть социальное выражение физиологической и селекционной ценности".

Пик энергетического напряжения всей книги наступает в девятой главе: "Антропологические основы политического развития". Собственно ради утверждений и выводов этой главы и создавалось все сочинение.

Здесь Вольтман повествует о взаимосвязи эволюционных и биологических аспектов в интеллектуальном развитии человеческого рода. И именно в расе и в гении со всей яркостью высвобождается весь ряд специализированных сил, которые мощно и творчески входят в общий биологический процесс истории народов. Деления населения на сельское и городское, на касты и сословия, по группам интересов также объясняются только с точки зрения антропологического отбора. "Расы – это факторы природы, которые должны быть введены в баланс исторических событий как данные причины и силы. Возникновение этих расовых способностей лежит по ту сторону истории в более тесном смысле этого слова. Эти способности возникли в доисторический органический период культурной истории... Что лежит в основании исторических изменений, так это - непрестанная перемена рас, превращенная в антропологическом строении общества".

Плодовитость, стиль правления, социальная иерархия, стремление к захвату новых земель – все это имеет антропологическое, а никак не экономическое объяснение. Проводя расовый анализ, Вольтман дает четкое определение политико-антропологического идеала.

"Самая светлая раса в то же время – и самая даровитая и благородная". Именно этот вывод ляжет в основу расово-биологической доктрины Третьего Рейха. Антропологическое обоснование этого идеала выводится автором из пропорциональности строения костей, мускулов, общих габаритов тела, на которых покоится "национальное богатство". Главная ценность народа – это не его экономическое богатство, заключающееся в золоте и иных ценностях, а сам народ, как биологическая общность, несущая в себе заряд неиссякающей творческой "энергии расы", с помощью которой только и возможны все культурные, исторические и политические свершения народа.

Большой объем черепа, длинноголовость, большой узкий нос, ярко очерченные надбровные дуги, светлые волосы, чаще голубые глаза – все это и является характерными отличиями высшей нордической расы. "Судьба человеческого рода тесно связана с кубическими дюймами мозговой массы, и история человечества внесена в эту массу, как в большую книгу, полную иероглифических знаков".

Вольтман – расовый метафизик к концу книги полностью входит в свои права.

"На основании чисто морфологических и физиологических соображений мы должны поэтому придти к заключению, что великорослый, с большим черепом человек, с фронтальной долихоцефалией и светлым пигментированием (северно-европейская раса) будет самым совершенным представителем человеческого рода и высшим продуктом органического развития".

Именно под этим углом зрения Вольтман рассматривает далее политическую борьбу за чистоту расы с древнейших времен. Все выдающиеся культурные и исторические свершения в условиях разных цивилизаций древности были осуществлены именно этим типом людей. Загрязнение чистой нордической крови самым неблагоприятным образом сказывается на жизнедеятельности всего государственного организма.

"Крайние расовые скрещивания порождают по физиологическим причинам дисгармоничные и нестойкие характеры. У индусов это не было простым предрассудком, когда они думали, что ублюдок дурных родителей должен быть еще хуже своих родителей. Именно в странах со смешенным населением совершается наибольшее количество преступлений. Физиологическое скрещивание рас тогда только является рычагом длительного и истинного прогресса, когда дело идет о двух родственных или однокачественных племенах. Случайная, исторически достигнутая, ступень культуры не имеет при этом решающего значения: его имеет только антропологическое равенство происхождения".

Анализируя опыт колониальных стран со смешанным населением Вольтман подчеркивает, что всюду ублюдок инстинктивно ненавидит свою цветную мать и презирает своего белого отца.

В процессе культурно-исторического развития общий язык также является сильнейшим средством физиологического влияния и выравнивания. Но навязывание языка может вести и к гибели нации, когда в культурное и кровное общение вводятся "малоценные расовые элементы" и путем более сильного размножения вытесняют более благородную расовую ветвь.

Повышение и понижение политического культурного развития перемежающимся скрещиванием и смешением рас, ведет к предположению, что всякий раз к выродившейся расе должны присоединяться элементы новой и свежей расы, чтобы вновь поднять упадающую культуру и возбудить ее к более высокому развитию. На этом основании периоды смешения должны являться темными и смутными периодами в истории рас, а времена внутреннего скрещивания – периодами расцвета и силы.

Автор не скупится на художественные образы издеваясь над теоретиками "брака народов", которые были так ярко представлены в среде марксистов и социал-демократов.

Сила пророчеств Вольтмана спустя вот уже почти столетие возросла многократно. "Хаос крови, происходящий от "мирового родства", будет куплен только ценою более благородной крови и посредством нивелирования и бастардизирования всего рода человеческого".

И в конце, он дает нам свой гениальный политико-антропологический завет:

"Из государств только те долее других остаются на вершине достигнутого ими процветания, которые не придерживаются одностороннего естественного отбора и не поддаются чересчур стремительному культурному порыву, но часть своего более одаренного населения щадят и сохраняют в возможно здоровых жизненных условиях, как свой природный источник талантов. Арии – последние пришельцы и завоеватели, которые вследствие своей высшей физической силы и интеллекта покорили низший народ. Они всюду образуют господствующую касту и придают большое значение избеганию неравных браков, почему и презирают ублюдков".

В последней, десятой главе "Политические партии и теории" Вольтман дает очень правильное обоснование тому, что в действительности никаких политических убеждений ни у кого никогда не было и нет. Все политические партии – будь то либеральные, консервативные, демократические, коммунистические – формируются по принципу антропологической комплиментарности. Каждый человек озабоченный политикой сбивается в стаю с себе подобными, ибо каждая идея имеет антропологическую матрицу соответствия. Лозунги подобны брачному крику того или иного зоологического вида, зазывающего на случку, а плакаты, программы, агитация - аналогичны распущенному цветастому хвосту во время брачного танца. Не идея важна в политике, а ритуал. Все основные политические идеи созданы на уровне досоциальной, а именно: изначальной расовой биологической общности. Голосует не гражданин, а архетип его расы.

Все это впервые в той или иной степени и было осознано и сформулировано гениальным немецким антропологом, социологом и расовым метафизиком Людвигом Вольтманом. Главное же революционное значение его основного труда состоит в том, что он первым создал критерии расовой философии, которая не имеет ничего общего с доминировавшим тогда историцизмом. Не достижения человечества вообще, не общечеловеческие ценности, измеряемые в параграфах конституций, живописных полотнах, битых черепках найденных после раскопок, и иных душещипательных гуманистических эквивалентах, интересуют расовую философию, но биологическая жизнеспособность конкретной культуротворящей расы, выраженная в ее "расовой энергии", и ее исторические перспективы как антропологически цельного вида. Все остальное – химеры образованщины. Именно Вольтман и был одним из тех немногих, кто сумел объяснить историко-политические факторы на основе биолого-антропологических явлений, чем и подготовил на рубеже XIX и XX веков создание принципиально новой философии, которая и сокрушила марксизм, либерализм, христианство, и все иные подобные расово нечистые догмы.

Мы перечислили лишь основные составляющие концепции Вольтмана, ибо его великолепную книгу можно цитировать полностью, да сверх того прибавить к ней несколько томов обстоятельной критики из области сбывшихся пророчеств, особенно касательно судеб Германии и России.

ОТ МАРКСА К НИЦШЕ

Вряд ли нужно пояснять, что эффект от книги. Вольтмана был оглушительным. "Политическая антропология" стала самой популярной, продаваемой книгой этого направления. Поэтические озарения Ницше, бывшие модными у интеллектуалов того времени получили основательное научное подтверждение. Сверхчеловек был высчитан и замерен антропометрическими инструментами. Культ "белокурой бестии" был легализован, как этико-биологическое явление, как неотъемлемое звено эволюции.

"Мораль – для врачей", "Больной – паразит общества", "Падающего подтолкни", "Раса рабов и раса господ" – все эти высказывания Ницше вдруг у всех на глазах стали материализовываться и превращаться в самостоятельные идеологемы. Ницше объявил христианство "антиарийской религией", а Вольтман доказал это. Всемирный "унтерменш" трепетал.

В общем агрегатном состоянии философских идей, будораживших лучшие умы Европы, именно "Политическая антропология" явилась той драгоценной крупицей, что перевесила концепции Канта и Маркса в пользу учений Дарвина и Ницше. Синтез эволюционного учения, социологии и философии был найден. Марксизм в Германии был побежден и поэтому стал спешно перебрасываться в Россию, где в точном соответствии с предостережениями Вольтмана, он стал развиваться усилиями ублюдков.

К сожалению в условиях современного западного "открытого общества" об эпохальном вкладе Вольтмана в историю борьбы идей говорить не принято. Его биографии, принадлежащие перу Юргена Миша, Алена де Бенуа, и других слишком поверхностны и регионально ограничены. В них он предстает эдаким заштатным интеллектуалом с экзотическими убеждениями и не более того, а его переход из стана социал-демократии в стан научных предтеч национал-социализма рассматривается как шалости начитавшегося дитяти. Но, как мы видим все совсем не так. Вольтман был истинным героем своего времени. Из него еще иногда пытаются изобразить предателя своих юношеских интересов. Но и это неверно, ибо он покинул ряды Бернштейнов, Бебелей и Каутских, когда уразумел их антропологическую сущность. Предать можно лишь те убеждения, с которыми связан узами расы, отход же от инорасовых называется прозрением. Мы вовсе не хотим этими утверждениями сделать Вольтмана ответственным за будущие преступления фашизма. Оговоримся же еще раз, что умер он очень молодым в 1907 году и, следовательно, не мог знать, чем закончится эпопея борьбы идей в первой половине XX века. Но вот ужасы марксизма-ленинизма, разыгравшиеся в России, он предугадал вполне, чем и доказал научную ценность своей концепции. Поэтому и нам живущим почти через сто лет после описываемых событий следует внимательнее присмотреться к обобщениям Вольтмана, ибо многие противоречия, терзающие нас сегодня произросли из того времени.

Присмотримся внимательнее к расстановке сил, ведь и у тех, кто противостоял марксизму, то же не было единообразия в мыслях, что впоследствии и привело к поражению немецкой расовой философии вместе с Третьим Рейхом. Но можно ли расовую философию делать ответственной за режим, профанировавший ее ценности, ведь Третий Рейх и спровоцировал гражданскую войну внутри белой расы?

Разрыв с социал-демократией у Люд�